Картина Мира

Финзен. Охотник за светом

Однажды датчанин Финзен сидел, задумавшись над своими медицинскими книгами, и следил глазами за кошкой, дремавшей на крыше. Она все время переходила из надвигавшейся на нее тени снова на солнце. В Данни солнце бледное, и когда Финзен захотел изобрести искусственное солнце, датские врачи осмеяли его. Поэтому, своего первого пациента, страдавшего волчанкой, он лечил не в больнице, а на Копенгагенской электростанции, где инженеры отнеслись к нему серьезно.

Смерть почти уже настигла Нильса Финзена, когда он открыл, что световая энергия может быть злейшим врагом смерти.

Финзен был не только первым ученым, заинтересовавшимся целебными свойствами света, не только первым врачом, применившим свет в борьбе со смертью, но и основателем механизированной медицины. Все это происходило за тридцать пять лет до того, как Уитней начал побеждать бледное чудовище радиотермией.

Наблюдения Финзена за сонными движениями кошки, ползавшей по крыше в поисках солнца, трудно назвать логическим началом механизированной медицины. Но свое открытие (в сущности, это была одиннадцатилетняя битва со смертью) он сделал на основании таких же ненаучных и немедицинских наблюдений.

Забавные эксперименты, проделанные им с ухом его молодой жены, не принял бы всерьез ни один из наших ученых, получающих большие оклады в сверкающих стеклом, металлом и белым кафелем институтах, где наука действительно научна. Тем, кто ждет иомощи в борьбе со смертью только из этих пышных храмов науки, полезно помнить о том, что первую победу над страшной, неизлечимой волчанкой Финзен одержал на Копенгагенской электростанции. И в этом отчаянном стремлении к свету его поддержали не врачи, а инженеры.

До своего последнего дня Финзен оставался не похожим на обычных людей. Умирая, он усмехнулся и сказал: «Если бы только я мог присутствовать на моем вскрытии!»

Своими необычайными размерами открытие Финзена может сравниться только с размерами нашего нежелания и неумения воспользоваться им. Изобретенное Финзеном искусственное солнце является сейчас самым могущественным оружием в борьбе со всеми формами туберкулеза. Но почему же сотни тысяч продолжают умирать?

Я предоставляю вам самим разобраться в этом. Это не менее стоящая загадка, чем та, которую разрешил Финзен, сотворив замечательную научную поэму о битве солнца со смертью. Возможно, впрочем, что все его последователи, начиная с мягкого Акселя Рейна и кончая суровым Ове Страндбергом, слишком скромны и спокойны. Таковы особенности датского характера. Они словно извиняются за открытия, которые могут спасти тысячи тысяч людей от смерти; не говоря уже о страдании и скорби. Датчане слишком хорошо воспитаны для того, чтобы кричать.

II

Мальчика Нильса Финзена исключили из датской школы за «неспособность и полное отсутствие инициативы». В те дни даже самые выдающиеся врачи не имели ни малейшего представления о целебных свойствах солнца.

Отец Нильса — исландец — послал его учиться в Данию, в эту исключительно культурную страну. Там из него хотели сделать маленького попугая, но еще в исландской школе потомки викингов учили Финзена не верить ничему, кроме того, что он сам видел… Это правило поведения он хорошо усвоил.

В середине восьмидесятых годов он поступил на медицинский факультет Копенгагенского университета, где все профессора и студенты были увлечены охотой за микробами — новой наукой, недавно открытой Пастером и Кохом. Финзен не мешал им, но сам пошел другим, своим собственным путем. Как-то он сидел у окна и задумчиво следил за кошкой, лежавшей на крыше прямо перед его окном. Уже тогда он был серьезно, таинственно болен, — был очень малокровен, и иногда у него бывали сильные ознобы.

Вот на плоской, частью затененной, частью залитой солнцем крыше лежит кошка. Она совершенно здорова, она греется. Когда к ней подходит холодная тень, она немного подвигается, чтобы опять оказаться на солнце. И так все время. Что ж, кошки как будто редко болеют и, кажется, сами знают, что им полезно…

Он не смог выкинуть из головы мысль об этой инстинктивной мудрости кошек — и стал читать о солнце, забросив свои студенческие занятия. Ночь за ночью гнул он спину над датскими, английскими, немецкими медицинскими книгами. У большинства книг толщина обратно пропорциональна их действительно научному содержанию. Из объемистых книг, находившихся в распоряжении Финзена, он узнал только, что солнечный свет вызывает воспаление, обжигает, повреждает организм.

Правда, уже тогда существовали редкие указания на полезность солнечного света, но он не нашел их. Они не были достаточно значительными, чтобы попасть в толстые книги…

Во время продолжительных прогулок у Финзена начинались боли в груди. Однажды, пережидая, пока пройдет боль, он стоял на мосту через канал, облокотись на перила. Ни о чем не думая, рассеянно смотрел он на одинокого водяного жука, уносимого течением. Странно… как только жук доплывал до границы тени от моста, именно в этот момент он стремительно отскакивал обратно на освещенную солнцем поверхность воды против течения. И так много раз.

Так этот жук сообщил Финзену то, чего он не нашел в толстых книгах, написанных учеными. Он начал мечтать об экспериментах, но еще не ставил их. Финзен прекрасно стрелял из ружья, и у него были замечательно ловкие руки, которые сослужили ему службу, когда он осуществил свою мечту. Знаменитый хирург Чивитц хотел сделать из него хирурга, Финзену очень нравился этот план, — отнюдь не из соображений материальных, Финзен деньгами не интересовался. И, готовясь к хирургии, он стал превосходным анатомом. Это был уже 1892 год.

Однажды Финзен сидел в саду со своей невестой Ингеборг Балслеф, но не ухаживал за ней, или ухаживал очень своеобразно. Накануне он привел ее в замешательство. Три часа подряд он просидел неподвижно, подставив солнцу верхнюю часть своей руки. Сегодня с отнюдь не любовным волнением он показывал Ингеборг свою обожженную, покрытую пузырями руку.

— Только здесь нет ожога. Здесь я тушью нарисовал широкую полосу.

— Все это, — объяснял он, — сделали химические лучи солнца. Эти химические лучи вызывают ожоги. И, вероятно, черный цвет кожи у негров служит им защитой от этих лучей. — В этом заключалось его научное ухаживание. Целые дни этим северным летом сидели они на солнце, мечтая, и может быть Ингеборг поняла, что жена ученого должна быть больше матерью, чем возлюбленной. Обожженная рука Финзена стала коричневой— только полоска, покрытая тушыо, осталась белой.

Но вот он снова сидел на солнце, обжигая ту же самую руку в течение трех часов. На следующий день только эта полоска покраснела и покрылась пузырями— вся остальная рука стала темнее, но не болела. Но ведь это было известно каждому моряку, и нельзя такие очевидные вещи называть экспериментом. И все-таки именно отсюда сделал он свой первый вывод, противоречащий тому, что он вычитал в толстых книгах: солнце не всегда вредно: оно повреждает только не загоревшую кожу.

Таково было романтическое вступление к его женитьбе на Ингеборг Балслеф. Весной 1893 года они справляют свой медовый месяц. Финзен зажимает мочку уха своей молодой жены между двумя кусками стекла. Будет ли обескровленная мочка уха лучше пропускать солнечные лучи? — Невероятно восхищенный Финзен показывает жене, что солнечный свет, проходящий сквозь побелевшую, обескровленную мочку ее уха, вызывает почернение светочувствительной фотографической бумаги за более короткое время, чем свет, проходящий сквозь розовую, наполненную кровью мочку. Ингеборг была терпелива и не раздражалась, хотя ей по пять минут подряд приходилось высиживать совершенно неподвижно. Это, должно быть, имело чрезвычайно глупый вид.

Всем этим они занимались в своей копенгагенской квартире. Лаборатории в их распоряжении небыло. Единственные, кроме Ингеборг, подопытные животные стоили недорого, ибо это были головастики. Вот завернутый в мокрую фильтровальную бумагу головастик лежит на столике микроскопа. С помощью лупы Финзен направляет сильный пучок света на торчащий: из фильтровальной бумаги хвост головастика и под микроскопом изучает изменения, вызываемые солнечным светом в теле головастика. Это был чрезвычайно сложный эксперимент, потому что одной рукой Финзен фокусировал микроскоп, а другой — все время поливал холодной водой хвост головастика, чтобы солнце не изжарило его.

Под действием солнечного света, кровь головастика текла все медленнее через его тонкие сосуды. В узких капиллярах красные кровяные шарики склеивались, образуя сплошную массу. Сквозь такие слипшиеся эритроциты пробирались сначала отдельные белые кровяные клетки, а потом мириады их. Они останавливались и, словно амебы, выползали сквозь стенки капилляра в ткани хвоста головастика.

Это было… воспаление. Финзен наблюдал под микроскопом драматические процессы, лежащие в основе обычного покраснения человеческой кожи, находящейся под действием солнца. Конечно, это было воспаление, но дело было не только в этом. Финзен знал, как Мечников доказал, что белые кровяные клетки выползают массами из кровеносных сосудов — точно солдаты — на защиту организма от наводнивших его опасных микробов, которых они пожирают. Но здесь было своеобразное воспаление, вызывавшее мобилизацию белых кровяных шариков — без всяких микробов и прежде чем коварные микробы могли бы туда забраться.

III

В тот же год, когда Финзен чисто научно показал, как спасителен может быть свет для хвоста головастика, он доказал, что даже следы солнечного света могут оказаться смертельными для человека. И это уже была не отвлеченная чистая наука, а совершенно практическое мероприятие. Финзен жестоко спорил со старшим врачом Блегдамского госпиталя в Копенгагене. Он пытался втолковать ему новое и совершенно фантастическое лечение натуральной оспы. Для того, чтобы предупредить воспаление и последующее заражение оспенной сыпи микробами, необходимо изолировать от света больных оспой с момента появления первой сыпи. Если удастся избежать воспаления и инфекции этих пустул1 будет предотвращено роковое заражение крови.

________
1Пустула — оспенная язва. — Прим. ред.

С момента появления первой сыпи нужно помещать больного в темноту. Так он убеждал старшего врача, который самым вежливым образом, по-датски, издевался над ним. Но Финзен не отставал. Неужели уважаемый доктор еще не понял? Ведь это ясно, как свечка. Где появляется сыпь во время оспы? По всему телу. Где сыпь оставляет рубцы и шрамы? Только на лице и на руках. — Почему? Потому что эти части тела доступны свету.

Он продолжал настаивать, что больные оспой должны содержаться в комнатах с плотными красными занавесками на окнах, которые пропускают только красные и поглощают синие, фиолетовые и ультра-фиолетовые лучи.

Блегдамский доктор усмехнулся, и Финзен выбежал вон, сказав на прощание: «Вы бы могли, по крайней мере, не смеяться надо мной». В этот момент его положение в Копенгагене было просто скандальным, — вот подходящее слово. В этом же году, в Норвегии, двое бергенских врачей прочли теорию Финзена. Они были слишком далеко от Копенгагена, чтобы услышать, как там издеваются над ней.

И осенью эти молодцы—Линдхольм и Свендсен — положили неизвестных норвежцев, заболевших оспой, в темную комнату, куда проникал только красный свет сквозь плотные красные занавески.

Две недели спустя они все уже щурились от дневного света. Сыпь присохла, температура упала, они все избежали заражения крови и рубцов на лице. Потом из Готенбурга — город в Швеции — пришла научная статья с описанием случаев смертельной черной оспы. — Заражение крови было предотвращено по способу Финзена— пребыванием больных в комнатах, освещенных тусклым красным светом. Синие, фиолетовые и ультра-фиолетовые лучи до них совершенно не доходили. Все больные поправились без осложнений. Тогда внезапно Финзен стал мировой знаменитостью. Все же в глубине души он чувствовал, что солнце очень полезно.

Воспользовавшись своей славой врача, показавшего вредоносность света, он мог бы иметь большую практику и много зарабатывать. Но он продолжал заниматься самым неприбыльным делом — поисками доказательств полезности солнечного света, сидел без работы, и одному богу известно, как он и Ингеборг существовали эти первые годы. Он попросил о научной стипендии, объяснив профессорам, от которых зависело ее назначение: ему кажется, что он сможет доказать целебные свойства солнечного света.

— Да, понимаю, вы преследуете чисто практические цели, — сказал главный профессор.

Ему не дали стипендии.

Но все же он оставался идеалистом. В нем жили мыслитель и поэт, — которые умели внезапно превращаться в экспериментатора. Весна 1894 г. Однажды все было разбужено прорвавшимся сквозь утренние тучи солнцем. В такие дни все замечают странное действие солнечного света: повсюду мгновенно просыпается жизнь.

Но как показать экспериментально, что все дело в солнце? В детстве он провел сотни таких же дней в поле, в лесу и, лежа на спине или на животе, наблюдал это мгновенное, воскрешающее действие солнечного света. Он не понимал, в чем оно заключалось. Он пытался писать стихи о том, как солнце, вырвавшись из-за туч, заставляет вялых насекомых весело порхать и ползать, а нахохлившихся птиц — петь и радоваться. И он сам всегда чувствовал, как в такие дни сильнее разгорался слабый огонь жизни в его больном теле. Ученые уверяли его, что он просто ощущал солнечное тепло, или что это было, может быть, чисто психологическое действие, — если оно вообще было.

Хорошо, он им покажет…

Финзен нагибается над плоской чашкой с водой, стоящей в углу его кабинета. В воде совершенно неподвижно лежат три маленькие саламандры. Он берет вогнутое зеркало и вертит его во все стороны до тех пор, пока солнечный свет из окна не направляется сильным отраженным пучком на одну из этих неподвижных саламандр.

Сначала — ничего не происходит… Но, спустя несколько секунд, саламандра стрелой проносится по воде. И так каждый раз. Саламандра может быть приведена в движение солнечным лучом. Эксперимент удается без отказа. Повидимому, солнце возбуждает какие-то химические процессы, которые сопровождаются освобождением энергии. Он назвал это явление «солнечным возбуждением» и считал, что оно играет большую роль в жизни организма, хотя не имел никакого представления о его таинственной химической сущности. И до сих пор о ней никто ничего не знает.

Лучами июньского солнца, проходившими предварительно через осколки цветных стекол, Финзен освещал лягушечьи яйца на поздних стадиях развития. Под действием синих и фиолетовых лучей, проходящих сквозь синие стекла, свернувшийся в яйцо головастик перевернулся шестьдесят девять раз за двадцать четыре минуты освещения. А освещенный сквозь красное стекло красными лучами, он за четырнадцать минут только пять раз слабо вздрогнул. Вы можете вполне сойтись во взглядах с копенгагенскими профессорами, отказавшими Финзену в стипендии. Словно маленький мальчик, высунув кончик языка, он играл разноцветными стеклами и головастиками. Если ему не дали стипендии потому, что он собирался открыть нечто слишком прикладное, то кто же не признает этой возни с головастиками детской глупостью?

Но эта возня усиливала его фанатическую веру в могущество солнечного света.

После экспериментов над головастиками он занялся земляными червями, которые служили пищей его саламандрам. Эти черви почему-то подыхали. — «У меня было штук двадцать почти уже совершенно безнадежных»,— объяснял Финзен. Он всячески пытался воскресить их — расталкивал их, согревал, поливал водой,— ничего не помогало… — «Тогда мне пришло в голову испробовать действие солнечного света», — рассказывал он.

Он осветил их, и через несколько секунд три или четыре из этих жалких созданий начали извиваться, поползли. Финзен широко открытыми глазами смотрел на это чудо. Солнечный свет может сжигать, солнечный свет может возбуждать, солнечный свет обладает еще и другим, неизвестным пока могуществом. Можно сказать, что эти химические лучи возбуждают, организм, сообщают ему силу. «Значение этого естественного источника энергии недооценено медициной», — писал Финзен (на основании опытов над головастиками и червями). После этого он бросил больных земляных червей и занялся страждущим человечеством.

IV

Датский инженер Могенсен восемь лет ужасно страдал, — биллионы туберкулезных бацилл изрыли и обезобразили кожу у него на лице. У него была волчанка — болезнь страшная не смертельным исходом, — хотя многие больные избавлялись от мучений, погибая от туберкулеза. Самое ужасное заключалось в непрерывном разъедании кожи туберкулезными бациллами. Здоровая кожа превращалась в огромную язву, — неописуемо отвратительную, неизлечимую, которая делала этих больных париями, стыдившимися каждого взгляда, и смерть была для них единственным исходом. Могенсен был близок к смерти. Он боялся ее.

Финзен снова, с упорством маньяка, обратился к копенгагенским профессорам. И профессора снова улыбнулись. Кто упрекнет их в этом? Разве не Финзен доказал, что эти самые лучи — синие, фиолетовые и ультрафиолетовые— опасны при нарывах у больных оспой людей? Почему же они окажутся полезными против язв волчанки? Это просто чепуха, совершенно не логично и, кроме того, практически не осуществимо. Где вы достанете солнце в Данин в ноябре месяце?

Могенсен обращался ко всем врачам по очереди, но болезнь его все ухудшалась. У Финзена не было частной практики, и он никогда не слышал о несчастном Могенсене. Он знал также, что в ноябре в Дании не бывает солнца.

Но он знал и еще кое-что. Если твердое тело разогреть до белого каления, то чем ярче это белое каление, тем больше химических лучей содержит его спектр. Он сделает свое собственное солнце. Он поспешил к Уинфельду Хансену, и, на его счастье, инженер — Могенсен оказался приятелем Хансена. Хансен был главным инженером Копенгагенской электростанции и был до того невежествен в медицине, что не мог понять, как нелепа была надежда Финзена излечить кожный туберкулез — волчанку.

Финзен сказал Хансену, что ему нужна угольная дуга, но гораздо более мощная, чем употребляемые для уличного освещения. Она должна вызывать воспаление, подобное солнечным ожогам.

— Но мы не можем позволить пациентам метаться по электростанции,—сказал Хансен смеясь. Финзен не смеялся.

Разве Хансен еще не понял? Ведь Финзен уже доказал, что концентрированный солнечный свет убивает микробов в пятнадцать раз быстрее, чем обычный солнечный свет. А кожный туберкулез — самая подходящая болезнь для испытания целебных свойств солнца. Туберкулезные бациллы расположены почти на самой поверхности язвы, где свет легко может с ними расправиться. И если им удастся излечить тяжелый случай этой неизлечимой болезни, то ведь они докажут, что…

Я не хочу никого обидеть, не хочу делать недобросовестные сопоставления, но на основании достаточно обширных наблюдений я пришел к выводу, что из специалистов всех профессий — инженеров легче всего заинтересовать в самых фантастических изобретениях.

Возможно, что это происходит в силу особенностей их профессии.

Хансен сочувственно отнесся к идее Финзена. Во всяком случае можно было попытаться. Он рассказал Финзену о своем приятеле Могенсене, который вот уже восемь лет болел волчанкой, которого лечили все врачи Копенгагена и единогласно признали безнадежным.

Но, право же, он не может позволить больным разгуливать по электростанции…

В таинственном голубом свете, под гудение динамо-машин, каждый день, с ноября 1895 года и до марта 1896 года, по два часа просиживал совершенно неподвижно Могенсен на электростанции. Язву, разъевшую правую сторону его лица, Финзен освещал кратером положительного полюса дуговой лампы постоянного тока, силою в двадцать пять ампер. Все лучи, испускаемые этим кратером, он собирал при помощи целой системы линз и весь этот горячий конус направлял на язву, площадь которой не составляла и одного квадратного сантиметра. Сеанс продолжался два часа и повторялся каждый день. Прошел месяц, лечение не принесло никакой пользы, а уже порядком надоело Могенсену. Ведь он просидел неподвижно шестьдесят часов, следуя приказаниям этого фанатика Финзена.

Вся затея висела на волоске и чуть было не провалилась. Но вот прошло еще два дня и… уродливое пятно стало чуть-чуть меньше.

Да. Прошло еще несколько дней. Финзен и не думал сдаваться, а Могенсен томился и раздражался…

Больше уже не было никаких сомнений. — Вот зеркало, Могенсен, посмотрите. Вы видите?.. За последние дни края язвы стали резче, потом они вздулись в пузыри, а когда пузыри сошли, то открылась… Посмотрите. Это здоровая кожа, Могенсен, уверяю вас.

Могенсен видел. И теперь ему уже положительно доставляло удовольствие сидеть совершенно неподвижно, пока этот чудак Финзен упорно, непрерывно наклонялся над ним, направляя неистовый концентрированный дуговой свет сквозь линзы на его больную щеку. — Смотрите, Могенсен, как очистился, как совершенно зажил этот участок язвы…

И так до тех пор, пока Могенсен… (В течение многих лет он боялся встречаться даже со своими лучшими друзьями, боялся почувствовать, как они избегают смотреть на него, хотя их глаза и говорили о жалости)… пока Могенсен не ушел с электростанции излеченным от неизлечимого туберкулеза кожи.

V

Финзен не взял ни копейки с Могенсена. Но лицо Могенсена вызвало настоящую сенсацию в Копенгагене. Два фабриканта — Норгенсен и Хагеман — дали средства на организацию Финзеновского института. Они были настоящими энтузиастами этой новой, замечательной науки. Очень приятно отметить, что целых четыре университетских профессора согласились занять там должности директоров и сообщить этим новому институту ореол научности. Таким образом, Финзен получил, наконец, академическое признание.

Вы бы очень позабавились, если бы вам удалось присутствовать на первом официальном собрании этих директоров. Из всех виденных мною людей датчане самые любезные, великодушные, уступчивые, вежливые и тонкие во всех смыслах этого слова. И если я предпочитаю американцев, то совсем не в силу их особых, по сравнению с датчанами, достоинств, а только потому, что я сам американец. Но на этом первом собрании директоров Нильс Финзен заткнул за пояс всех датчан в Дании.

Финзену, как руководителю института, было предложено скромное ежегодное жалование. Он вскочил, сильно покраснев, и заикаясь запротестовал так горячо, как только ему позволяла его природная мягкость. Он ни в коем случае не возьмет никакого жалования до тех пор, пока не будет доказана на практике действительная ценность его теории. Доверие, оказанное ему комитетом, право, более чем достаточная плата…

Тогда встал Боруи, копенгагенский бургомистр, и возразил Финзену с истинно датским тактом. Они назначили жалование Финзену не для того, чтобы вознаградить Финзена, а просто потому, что люди, работающие у них, не должны иметь материальных забот. Это может отразиться на работе.

Я рассказал об этом не для того, чтобы похвалить Финзена. Я только хотел показать, что это был за странный человек.

Они торопились выстроить ему институт, зная так же, как и он сам, что жить ему осталось недолго. В саду Копенгагенской городской больницы был одноэтажный деревянный сарай. Пока постройка еще не была окончена, он начал работать там. Он чувствовал себя все хуже и хуже. Во время лечения Могенсена он чуть было не погиб от воспаления легких. Он не обольщался насчет своего здоровья. Следующие восемь лет, постепенно теряя силы, он употребил на доказательство того, что исцеление Могенсена не было случайностью.

Это была задача настолько трудная, что всякий, не имевший выдержки Финзена, отказался бы от нее. Одно время казалось, что ему действительно просто повезло с Могенсеном. Чудовищно обезображенные люди стекались в его деревянный сарай. Но почему после нескольких месяцев лечения больше чем половина больных не получала никакого облегчения? Почему, если улучшение даже и наступало, оно было таким медленным? Может быть, настоящий солнечный свет был полезнее? Каждый солнечный день терпеливо лежали рядами в саду эти несчастные, похожие на прокаженных. Около них хлопотали сиделки в смешных шляпах, напоминавших огромные белые гвоздики.

Может быть, солнечный свет поглощался, не доходя до бацилл? Финзен вспомнил старый эксперимент, поставленный с ухом его жены Ингеборг. Когда он давлением обескровливал ухо, оно лучше пропускало свет. И эти сиделки в огромных шляпах, изо всех сил два часа подряд прижимали к изъязвленным лицам несчастных стеклянные пластинки, чтобы отогнать кровь и облегчить доступ солнцу в их изъеденную бациллами кожу.

Теперь результаты стали, как будто, немного лучше. Но самое ужасное заключалось в том, что при волчанке нужно ждать месяцы и даже годы, чтобы быть уверенным в успехе. Многим надоедало это лечение, и они бросали его, оставаясь невероятно изуродованными, что было не слишком благоприятной рекламой для новой науки. И солнца было мало… и первое искусственное солнце Финзена оказалось недостаточно мощным…

Зимой в этом деревянном сарае появилась огромная дуговая лампа, питаемая постоянным током силою в восемьдесят ампер. Когда она горела, уголь положительного полюса превращался в маленькое солнце. Лучи этого солнца обжигали лицо и глаза Финзену и его помощникам. Но результаты лечения обнаруживались быстрее, хотя все еще недостаточно быстро, и все еще было много неудач…

Финзен обдумывал и комбинировал, пробовал то одно, то другое, экспериментировал по ночам, когда уже все его помощники давно были дома. Смеясь он говорил, что сам был своим лучшим подопытным животным, потому что результаты этих опытов всегда были при нем и он мог наблюдать их в любой момент. На своей собственной наспех обожженной руке он доказал, что лучи от большой дуговой лампы, проходившие сквозь кварцевые линзы, действовали сильнее лучей, проходящих сквозь стекло. Вот теперь он, кажется, уже у цели…

Лучи, собранные кварцевыми линзами, убивали бактерий в три секунды… Лучи, прошедшие через стеклянные линзы, тратили на такое убийство полчаса. Но вот новое препятствие: эти лучи причиняли страшные ожоги, несчастные пациенты кричали от боли и сбегали после первого сеанса, хотя теперь надежда на излечение окрепла. Кто их осудит?

Финзен не терял терпения. Он продолжал экспериментировать. Его здоровье становилось все хуже. У него начиналась водянка. Чтобы предотвратить скопление жидкости, он ел только сухую пищу и почти ничего не пил. И все-таки жидкость собиралась, и зимой 1902 года ему сделали шесть проколов. Но жидкость появлялась снова, и вот он в седьмой раз лежит, сжав зубы, а врач вводит ему в живот иглу с трокаром…1

________
1Трокар — хирургический инструмент, в который вставляется игла. — Прим. ред.

Врач внезапно побледнел, и на лбу у него выступил пот. Финзен понял, в чем дело. Нельзя было откачать жидкость — сломалась у основания игла и, пройдя сквозь трокар, соскользнула ему в живот. Финзен и его врач отлично знали, что он слишком слаб для операции. А как иначе достать иглу?

Несомненно, Финзен был очень хладнокровным человеком. Он попросил врача послать в Политехнический институт за самым большим магнитом, какой только там есть. «Возможно, что игла еще не целиком вышла из трокара, тогда магнит ее притянет и вытащит. Пока что я буду лежать совершенно неподвижно», — сказал Финзен. Так он спас свою жизнь, чтобы поработать еще немного.

VI

Но ведь должен же существовать какой-то способ предохранения несчастных пациентов от этих ожогов! Он держал свою руку в фокусе искусственного солнца. Освещенный, уже обожженный участок руки он полил холодной водой. Вода поглощала тепловые лучи. Финзен немедленно сделал выводы из этого эксперимента. Толстые стеклянные пластинки, которыми сиделки вызывали отток крови от лица пациентов, были заменены тонкостенными полыми пластинками, внутри которых протекала холодная вода. Это было превосходне изобретение…

Оно позволяло больным совершенно спокойно сидеть в фокусе лучей искусственного солнца, где без предварительного охлаждения лучей пропусканием через воду — загоралось дерево.

Теперь Финзен был уже уверен в успехе. Это было величайшим удовлетворением для него. Ведь он пришел к цели после стольких неудач.

Теперь лучи его искусственного солнца, проходившие сквозь кварц и охлажденные проточной водой, за двадцать минут облучения уничтожали страшные туберкулезные язвы, величиной с горошину. В то время, как Финзен сидел уже в кресле на колесах и больше не мог ходить, его сотрудники излечивали неизлечимые язвы волчанки в три месяца непродолжительным облучением.

Теперь уже в Копенгагене на Розенвенгете выросло здание нового Финзеновского института. Внутри толпились сотни людей, стыдившиеся своих лиц. Оттуда выходили сотни, гордые своей внешностью и достаточно здоровые, чтобы содержать своих жен и детей. Настало уже великолепное солнечное лето 1904 года, и Финзен, сидя в своем кресле на колесах, получил нобелевскую премию. Он был счастлив, хотя умирал, и все-таки…

Все-таки чего-то еще нехватало. Вот искусственное солнце Финзена, оно в двадцать минут обжигает кожу так же, как сильное летнее солнце за три часа. И все же только пятьдесят девять процентов больных волчанкой выздоравливали. Почему не все сто процентов?

Руки Финзена были уже бессильны, но голова продолжала задавать вопросы. Почему лучи его сверхмощной дуговой лампы, убивавшие микробов в сто шестьдесят раз быстрее концентрированных солнечных лучей, излечивали не всех больных?

Почему больные, которых он лечил на свежем воздухе, выздоравливали быстрее тех, которых он в течение всей зимы облучал более интенсивными лучами своей сверхмощной дуговой лампы?

Почему у этих несчастных с изуродованными лицами летом общее состояние было лучше?

Может быть, он ошибался, освещая только непосредственно туберкулезные язвы, а не целиком все тело больного?

Уже давно, когда он сидел без работы, положив зубы на полку, когда был еще ученым без пристанища, он собирался устраивать им ванны из солнечных или ламповых лучей. Он это обдумал еще в те дни, когда ученые высмеивали его стихи о солнечном свете, радующем птиц и жуков. Солнечный свет, ожививший его издыхающих земляных червей, внушил ему мысль о солнечных ваннах. Но его планы оставались мечтами в Дании, где слышавшие о них ученые только любезно, по-датски, улыбались. Теперь у него было солнце и гигантские машины, дававшие ему еще более мощное искусственное солнце. Да, но теперь было уже слишкой поздно. И все-таки…

Будут ли микробы иметь прежнее значение, вообще какое-нибудь значение для людей, в организме у которых живительный свет будет возбуждать заложенные в нем разрушающие микробов свойства?

Перед самым концом, в ясный день чудного лета 1904 года, Финзен разделся донага и на крыше своего дома купал свое, уже почти мертвое, тело в солнечном свете. Его сердце, сдавленное в футляре известковых солей, забилось немного сильнее. Он развивал обширные планы лечения всех видов туберкулеза ваннами естественного и искусственного солнечного света.

— Волчанку можно лечить, освещая пораженные участки концентрированным светом, — объяснял Финзен Ингеборг. — Но световые ванны смогут сделать еще гораздо, гораздо больше…

Это было своего рода завещание, оставленное им Ингеборг. Он сам уже не успел применить солнечные ванны. Ингеборг была с ним одна, когда в этом же 1904 году он умер у нее на руках… Это было в сентябре, как раз в то время, когда туманы с Северного моря готовились уже погасить свет этого солнечного лета.

«Борьба со смертью» / «Men against death»
Автор Поль де Крюи
Тираж 25.000 экз. 1931 г.

http://www.perunica.ru/zdrava/9330-finzen-ohotnik-za-svetom.html  

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *